c2aa2715

Лукин Евгений - Разбойничья Злая Луна



РАЗБОЙНИЧЬЯ ЗЛАЯ ЛУНА
Евгений ЛУКИН
Глава 1
МИРАЖИ НАД КРАСНОЙ ПУСТЫНЕЙ
Неисправим человек: раздет, избит, обобран - а все еще требует какой-то справедливости! Ну сорвут с лица повязку, выведут в пустыню, отпустят шагов на двадцать - и, приказав обернуться, шевельнут по команде чуть вогнутыми зеркальными щитами.
И вспыхнет, ослепит, полоснет нестерпимо белое колючее пламя - собственно, последнее, что ты запомнишь, не считая, конечно, боли. Рассказывай потом матери-верблюдице, как справедливо поступили с тобой на земле...
А ведь самое забавное, что и впрямь справедливо...
- Вспомни: когда этот ублюдок Орейя Четвертый отрекся - разве не ликовал ты вместе со всеми? Ах да, конечно... Ликовал, но по другому поводу. По поводу грядущей свободы Пальмовой Дороги.

Я даже не спрашиваю, зачем она была тебе нужна, эта свобода... Родина? Да знаешь ли ты вообще, что это такое?

Это то, что выведет тебя в пустыню и, отпустив на двадцать шагов, прикажет обернуться.
Такие вот изысканно-крамольные мысли складывались под белой головной накидкой, прихваченной потертым кожаным обручем. Владелец и накидки, и мыслей, рослый молодой человек в просторном выжженном солнцем балахоне... Да полно, молодой ли?

Лицо человека скрывала повязка, смуглый лоб был собран в морщины, и поди пойми - на несколько мгновений собран или уже навсегда... Глаза-безнадежно усталые, с затаенной горькой усмешкой. Вообще с возрастом в пустыне сложно. Думаешь - старик, а ему чуть больше двадцати.

Хотя тут за одно утро постареешь, если вот так, упираясь, налегать из последних сил на отполированный ладонями пятый брус правого борта!
Торговая каторга скрипучий деревянный корпус на четырех бочонкообразных колесах, снабженный коротенькой мачтой, - ползла по краю щебнистой пустыни Папалан. Кончик длинного вымпела, именуемого хвостом, уныло волочился по камням. Нос каторги был нелепо стесан.

Раньше там красовалась резная верблюжья голова с толстым рогом во лбу, но после памятного указа пришлось ее срубить...
В путь двинулись, едва рассвело. На ночной переход хозяин не отважился: места самые разбойничьи, да и луна вот-вот станет полной...
Под широкими ободами скрипел и потрескивал красноватый, быстро накаляющийся щебень. Мерно ступали ноги в широких плоских башмаках-пескоступах. Каторжанин загадочных лет, идущий за пятым брусом, помалкивал.

Зато напарник его, чей преклонный возраст скрыть было уже невозможно, начал ворчать еще до рассвета.
- Не тому поддались... не тому... - озабоченно шамкал он, и каторжанину помоложе невольно пришло в голову, что его мысли каким-то образом передались старику. Хотя, кто знает, может быть, сейчас и на правом борту, и на левом все думали об одном и том же...
Вообще примечательный старикан. Повязка, прикрывающая серое, растрескавшееся, как такыр, лицо, приспущена чуть ниже переносицы, на месте впалого рта - влажное пятно. Брови - дыбом, выпученные бессмысленные глаза.

И все время бормочет, бормочет...
- Раньше - да... Раньше - жили... А чего не жить?.. Катят каторгу голорылые, а мы им: “Куда?..” Они: “Да в Ап-Нау...” “А ну по денежке с бруса - и кати дальше...” А теперь вот сами брус толкаем...

Срамота...
Колыхались прозрачные полотнища зноя, изгибая волной красноватую, плоскую, как церемониальный щит, равнину. Трепетала над бортом матерчатая, пока еще бесполезная покрышка. В полдень от нее какая-никакая, а тень, но утром солнце жалит сбоку, и укрыться от него невозможно.

Разве что повезет и твой борт окажется теневым. Сегодня вот не повезло... Плохо



Назад